Мария Рива: "Моя мать Марлен Дитрих"
Jul. 23rd, 2022 01:23 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
gali_sПолучится, вероятно, длинный пост, но я его всё же напишу. Мне кажется, эта книга стоит того. И я, пожалуй, могу её смело рекомендовать к прочтению.
Даже если вас не особенно интересует личность Марлен Дитрих, книга необыкновенно хороша описанием эпохи 30-х г.г. – атмосфера в Европе и в Голливуде; описанием нравов немцев и американцев того времени; человеческих отношений… Если вы хотя бы немного ориентируетесь в мире популярных фигур той эпохи, это существенно добавит интереса.
Книга написана дочерью Дитрих. Очень честно, максимально объективно для её статуса. В некоторых публикациях пишут, что книга полна любви и ненависти. Но в ней нет яда, чем грешит большинство мемуаров. У Дитрих очень умная, наблюдательная и рассудительная дочь. Она, кстати, до сих пор жива и ей 97 лет.
Книга охватывает период примерно с 1930г. по 1936г. – когда Мария жила неразлучно с матерью. Потом её отправили в частную школу с проживанием в Швейцарию. Немножко захватывает и этот период, плюс небольшие экскурсы в будущее.
Под катом много текста и фотографий
Марлен Дитрих, среди прочего, довольно уникальный случай счастливой судьбы в ужасную эпоху. Она жила в Берлине Веймарской республики, но не испытывала никакой нужды, потому что уже снималась и хорошо зарабатывала. Только наслаждалась плодами этой удивительной эпохи. В Америку она приехала в 1929г., но о Депрессии слышала что-то такое краем уха. Она жила в Голливуде, Голливудом, по голливудским правилам жизни. И зарабатывала гораздо больше, чем в Берлине. Жила в роскошных домах, предоставляемых ей студией. Их описание стоит отдельного пункта, но у меня и так многовато цитат.
Marlene Dietrich home
Marlene Dietrich, Beverly Hills decorated by Elsie de Wolfe early 1930s
В нацистской Германии она никогда не была. Уже в 1932г. её муж, проживающий в Европе и сбежавший в Париж, не разрешил ей въехать в Германию на каникулы. Встреча с родственниками была организована в Австрии. Она его слушалась и только благодаря Руди она не вляпалась в эту нацистскую историю. Чуть позже благодаря ему же она подалась на американское гражданство, ещё до войны. Оказалось, это было очень мудрое решение.
Словом, человек, который ничего специального не делал, никого не предавал и никак не изворачивался, смог проскочить весь этот ад.
У Дитрих были весьма своеобразные отношения с мужем. В 1923г., подвизаясь на разных эпизодических ролях, на одной из съёмок, Марлен познакомилась с ассистентом режиссёра Рудольфом Зибером и вышла за него замуж. В 1924г. родилась Мария, Рудольф был отлучен навсегда от тела. Они всю жизнь, до смерти Рудольфа, состояли официально в браке и поддерживали тесные отношения. Рудольф был её опорой, её конфидантом, её главным советчиком, отцом её дочери и ещё много кем. Она рассказывала ему все подробности всех своих многочисленных романов, пересылала и просто показывала (если он был рядом) письма любовников. Он жил в Европе, но наведывался к ней в Америку, она наезжала в Европу, а потом он переехал в Америку.
У неё было множество любовников и любовниц, нередко несколько одновременно. Она совершенно не страдала никакой жаждой секса, излишней эмоциональностью или чувственностью (скорее, наоборот). Дочь дипломатично называет это жаждой романтики. Но из описания некоторых её романов совершенно очевидно, что это жажда власти над кем-то. И потеря интереса, когда объект уже достаточно завоёван.
Руди жил с их подругой семьи, русской эмигранткой Тамарой Матул, Тами, как они все её называли. Тами всегда была рядом, везде его сопровождала и считалась членом семьи. Она донашивала наряды Дитрих, была служанкой для Руди, нянькой при Марии, с которой у них была взаимная глубокая привязанность. Марлен и Руди за много лет фактически уничтожили Тами. Психологическим насилием, унизительным отношением, а главное – её постоянно заставляли делать аборты. Ни Дитрих, ни её муж категорически не могли допустить рождение ребёнка у Тами. Всё должно быть внешне пристойно. Почему она постоянно беременела и никто не озаботился хоть каким-то предохранением – не совсем понятно. Но дело не в этом. Тами много лет жила в тяжелейшей депрессии, состояние её ухудшалось, потому что жизнь её лучше не становилась. Её вначале отправляли в санатории, но закончилось всё психиатрической клиникой.
Marlene with her husband Rudi Sieber and Tamara Matul in 1935or 1936
МД и Тами
Мария Рива, МД и Тами
Rudolf Sieber & Tamara Matul. Cap d'Antibes, 1933
Любовник Дитрих Fred Perry, МД, Тами и Руди
Марлен Дитрих была очень властной и эгоистичной дамой. Зацикленной на своей внешности, нарядах… какой-то немецкий перфекционизм, доходящий порой до абсурда. “Парамаунт” хотел иметь свою Грету Гарбо и Джозеф фон Штернберг доставил такую из Германии. Он лепил легенду из МД, но сам, в конце концов, сгорел в процессе. Она его выжгла.
МД и Джозеф фон Штернберг, Германия, 1930
Они же
Дитрих ненавидела Гарбо и всё время гналась за её тенью. Подбирая в пути даже брошенных Гарбо любовников и любовниц, живя порой в бывших домах Гарбо.
После “Голубого ангела”, первого снятого ещё в Германии фон Штернбергом фильма, особенно успешных фильмов у Дитрих не было. Было много провальных. Она, правда, не очень расстраивалась. Икона по имени Марлен Дитрих создавалась успешно и обрастала легендами. Многие фотообразы, какие-то эстетические трюки, манеры и другое – впервые были изобретены Дитрих или для Дитрих. И стали классикой, базой для будущих поколений режиссёров, фотографов, модельеров, дизайнеров...
Начиная эту книгу, я думала также почитать подробнее о романах Дитрих с Жаном Габеном и Ремарком. Но о них упоминается только вскользь, к сожалению. Мария уже не жила постоянно с матерью в тот период.
С Габеном был очень яркий роман, но этот человек был совершенно “из другой песочницы”. По голливудским вечеринкам не ходил, хотел семью и детей. В конце войны он сам прекратил эти отношения, хотя Дитрих уже обещала ему семью и детей.
Jean Gabin and Marlene Dietrich
Marlene Dietrich With Jean Gabin 1942 New York
Marlene Dietrich and Jean Gabin
О романе с Ремарком у меня был пост с их фотографиями. А также пост о письмах Ремарка к Дитрих, которые опубликовала та же Мария Рива, дочь Дитрих. Я их до конца не смогла дочитать, это что-то нереально приторное и очень разочаровывающее в самом Ремарке (лучше бы я этого не видела). Сейчас, после этой книги, картинка немного прояснилась. Во-первых, такие письма были вполне в духе эпохи, в романе опубликованы письма и других любовников. Во-вторых, Дитрих вполне очевидно была холоднее очень сентиментального и душевного Ремарка. Что, видимо, распаляло его. И он очень страдал от того, что в лучшем случае на свои опусы получал от неё телеграммы или отписки.
Дальше цитаты из самой книги.
-----------
*1
... она надела свою широкополую мужскую шляпу, поправила галстук, взяла меня за руку, и мы вышли на платформу. Нас поджидала немалая толпа джентльменов с большими квадратными камерами наготове, но, увидев меня, они в полном замешательстве повернули головы к фон Штернбергу. Он объяснил матери по-немецки, что дети считаются неподходящей компанией для загадочных звезд кино и что мне надо постоять в сторонке, за кадром.
— Да? Сначала меня обвиняют в разрушении семьи, а теперь мне не позволяют быть матерью? Это мой Ребенок. Она принадлежит мне. Никакая студия не может диктовать, что мне делать или не делать с моим собственным Ребенком. Она им не нужна? Тогда они не получат и меня!
И мы зашагали к темно-зеленой легковой машине, чья крылатая эмблема на капоте сверкала под солнцем. Фон Штернберг нагнал нас. Мать была в ярости и не переставая повторяла свою угрозу вернуться в Германию следующим же пароходом. Мне стало даже жаль этого маленького человечка. Он пытался втолковать ей, что и эту проблему тоже уладят, что «материнство» — абсолютно новый образ для голливудской звезды с романтическим амплуа. И что поэтому пресса так поступила. Но можно изменить отношение к этому — и у него уже есть одна идея, если только она ему доверяет.
*2
Наш важный американский режиссер собирался сделать мою фотографию! Сначала мне вымыли голову, и парикмахерша Нелли сделала мне прическу, потом появилось не платье, а мечта — из органди в цветочек с рукавами фонариком. Я забеспокоилась: мне казалось, у меня на фотографии будут слишком толстые руки, но решила довериться мистеру фон
Штернбергу, он должен был что-нибудь придумать. Моя мать облачилась в черный бархат с единственным украшением — скромным воротничком из венецианского кружева. Фон Штернберг сотворил свой первый портрет Вечной Мадонны: женщина, от которой исходит сияние, держит на коленях дивное дитя. Результат так очаровал мою мать, что она заказала несколько дюжин фотографий и разослала всем друзьям и знакомым. <…> Студийные боссы, поначалу противившиеся новому имиджу актрисы-матери, тоже остались довольны. Они сообразили, что им достался приз: теперь с именем Дитрих связывались не только «сексуальность», «загадка», «европейская утонченность» и непревзойденные ноги, но еще и «ореол Мадонны». Пусть МГМ кусают себе локти! Грете Гарбо не удастся второпях раздобыть себе ребёнка! Рекламный отдел получил распоряжение напечатать несколько тысяч почтовых открыток «Дитрих с Ребенком» — для утоления жажды поклонников.
К распоряжению прилагалась памятка: обрезать негативы, чтобы я получалась по пояс. Поскольку фон Штернберг снимал только наши лица, отделу реклам нечего было беспокоиться. Еще много лет на официальных портретах меня не снимали во весь рост. В случаях, когда это было абсолютно необходимо, меня снимали сверху, чтобы тело выходило покороче. Такое решение удовлетворяло как «Парамаунт», так и мою мать. Так я дольше оставалась «маленькой девочкой». Сохранились мои фотографии в десятилетнем возрасте, где мне никто не дал бы больше шести-семи. За одну ночь материнство стало голливудской модой даже для «роковых женщин», а ребенок — непременным аксессуаром. Агентства по усыновлению завалили заказы на «миловидных маленьких девочек». На мальчиков спроса не было. Моя мать торжествовала, фон Штернберг вздохнул с облегчением, довольный, что наконец-то угодил ей.
Реальный снимок и печатная версия:
*3
Но была и еще одна, гораздо более важная причина, по которой она отказалась позировать обнаженной. Ее груди. Хотя она утверждала, что принесла в жертву моей младенческой алчности безукоризненную пару алебастровых куполов, я-то давно знаю, что ни в каком таком разрушении неповинна. Груди Дитрих, как в старости, так и в молодости, были ужасны — отвислые, жидкие, дряблые. Бюстгальтеры и, главное, ее тайная «твердь» были важнейшими предметами в жизни всех нас, ибо она считала, что люди из ее ближайшего окружения должны разделять ее страдания — в частности это.
Дитрих покупала каждую модель, каждый фасон всех когда-либо изобретенных бюстгальтеров. Когда ей казалось, что она нашла подходящий, он немедленно заказывался дюжинами, лишь для того, чтобы кончить жизнь в сундуке после того, как оказывалось, что он все-таки не подходит. Прибыв в новый город или страну, мы первым делом отправлялись на поиски галантерейной лавки. Может быть, на сей раз нам удастся найти волшебный покрой, который смог бы превратить эти, по ее выражению, «отвратные» груди в дерзко торчащие юные желуди, о которых она так страстно мечтала. Каждая примерка доставляла ей смертную муку. Каждой блузке, каждому платью, каждому свитеру предназначался свой собственный тип лифчиков — их, чтобы не перепутать, мы всегда возили с собой в пакетах с пометками «для примерок». Для некоторых платьев с низким вырезом, когда никакими уловками не удавалось достичь должной высоты подъема, использовались широкие полосы клейкой ленты, которые стягивали и укладывали плоть в очертания молодой, эстетически безупречной женщины. Лишь много позже, когда родилась идея ее удивительного корсета — наиболее тщательно хранившегося секрета Легенды Дитрих, она смогла расслабиться и являться во всем своем великолепии — в том числе и «обнаженной» — когда хотела.
[как ей пришлись бы кстати силиконовые импланты!! Но увы]
*4
По мере того, как я росла, я копила в себе все самое важное, наблюдала, слушала, говорила только тогда, когда приходилось отвечать, и обычно лишь то, что хотели слышать взрослые. Мое обучение по части лицемерия было феноменальным. У моей матери был «идеальный» ребенок. Она этим очень гордилась и приписывала себе все заслуги за мои непогрешимые манеры, мою прекрасную осанку, посадку со скрещенными лодыжками и руками на коленях. Всегда послушная, готовая беспрекословно выполнять приказы, и в то же время живая и сообразительная девочка, демонстрирующая свое отличное воспитание, когда с ней говорили коллеги матери и другие важные персоны. Мое поведение за столом было безупречным — пять вилок и пять бокалов разных размеров меня не смущали, лишь надоедали и утомляли. Просто это означало долгую трапезу! Но нужно было, держа свою и так негнущуюся спину и вежливо улыбаясь, подождать, пока твоя прекрасная мать начнет есть, и только тогда выбрать подходящий прибор и взять первый кусочек мусса из утки с апельсином (mousse de Canard à l'orange).
Я всегда подозрительно отношусь к безукоризненно ведущим себя детям и к их самодовольным родителям. Я ищу: где-то за этим идеальным экстерьером, возможно, скрывается настоящий ребенок, умоляющий, чтобы ему дали вылезти наружу.
*5
В момент землетрясения она была в студии. […] Огромная площадка опустела в одну секунду. Мать, придерживая у пояса свою длинную юбку, побежала в гримерную, думая лишь о том, чтобы добраться до телефона и позвонить мне. Она неслась по раскачивающемуся под ней тротуару, уже почти добежала до двери, когда прямо перед ней выскочил Шевалье и, раскрыв ей объятья, прокричал: «Mon amour, по крайней мере мы можем умереть вместе!» Под этим «по крайней мере», как мать объясняла каждый раз, рассказывая эту историю, имелась в виду их неспособность заниматься любовью в силу импотенции Шевалье, но «умереть»? Это у них, «по крайней мере», могло получиться вполне.
МД и французский шансонье Морис Шевалье
*6
Блюда, заказанные отцом, выглядели столь же декоративно, как и все, что окружало нас. Только французы могут рисовать на вареных цыплячьих грудках картинки из желе и трюфелей. Здесь мне пришлось согласиться с матерью; и нет ничего, что сверкало бы ярче, чем хрусталь-Баккара и севрский фарфор на белой льняной скатерти, обшитой кружевами шантильи. Вся трапеза напоминала картину в Лувре, но, если бы кто-нибудь предложил мне гамбургер с кетчупом, я была бы в экстазе! Я действительно была ужасно неблагодарным ребенком, но ностальгия по дому проникает и во дворцы.
[Мария Рива выросла в Америке и считает её своим домом, любовь к Америке пронизывает всю книгу]
*7
Рояль был весь покрыт длинными нотными листами, заточенными карандашами и пепельницами. На низеньком столике поблизости, в ведерке, охлаждалось шампанское Тэттингер. Пройдут годы, прежде чем автор «На западном фронте без перемен» приучит ее к Дом Периньону от Моэ и Шандона, которое, как затем будет объявлено по миру, было шампанским Дитрих — всегда. Всему, что мать знала о винах (а легенда утверждает, что она была знатоком), ее научил Эрих Мария Ремарк, знаток истинный.
*8
… отец впадал в ярость по чисто внешним причинам, таким, как еда, вино и обслуживание: еще и поэтому мы ели то, что нам было приказано, и ограничивали наш список ресторанов. Как многие неудачники, он был тираном в тех вещах, в которых это ему сходило с рук. Я каким-то образом догадалась об этом уже в детстве. Рестораны служили ему подмостками, чтобы играть Нерона, а его знаменитая жена играла штамп христианина. С ней рядом он всегда выбирал публичное место для своих вспышек гнева в адрес тех людей, которые не могли ему нахамить в ответ. Служащие дрожали за свои места, заведения — за потерю покровительства Дитрих; Тами, я и Тедди просто боялись, и точка! Но Дитрих — и это одно из очень странных противоречий ее характера — искренне верила, что женщины не должны возражать своим мужчинам, что мужчины — верховные существа, чью власть следует смиренно терпеть.
*9
[встреча с родственниками МД на территории Австрии]
Надо мной сразу захлопотала тетя, и меня спокойно осмотрела мать матери. Я, в общем-то, не помнила их как людей, помнила лишь чувства, которые испытывала, когда была с ними. Они не изменились. Моя бабушка все еще заставляла меня думать, что меня собирается судить высший из всех судов страны — для моего же блага. Не то, чтобы «нехорошее» чувство, просто слегка неудобное. […] Мы пили чай и ели пирожные на голубом дрезденском фарфоре, на белой скатерти, покрывавшей стол на одной ноге. Отца не было. Чай разливала старшая из присутствующих дам. Мать сидела очень прямо, руки на коленях. Ее мать не спрашивала, с чем она предпочитает чай. Она налила в него сливок, насыпала сахару и протянула дочери чашку через стол.
— Спасибо, Мутти. Пожалуйста, Ребенку без сливок. — Мать ненавидела чай со сливками, а я любила. Может быть, она хочет, чтобы я с ней поменялась чашками? Я не понимала, как мне это сделать, когда ее мать сидит и смотрит, эта уж никогда не упустит… Я чуть не выронила свою хрупкую чашку. Внезапно, прямо как в комиксах, когда над головой Дэгвуда появляется лампочка — знак того, что у него появилась отличная идея, я так и села, ошеломленная, в своем кресле; я поняла, что моя мать, правившая над нами всеми одним поднятием бровей, боится этой дамы, которая вот сейчас разливает чай. Это как обнаружить, что твоего начальника тоже могут уволить. Это была сногсшибательная мысль. Бабушка заговорила голосом гувернантки:
— Лина [так называли Дитрих в родительском доме], это очаровательный отель. Но две ванные — вовсе не обязательно. Одной нам бы вполне хватило. Отдельная комната для мальчика — тоже излишняя роскошь.
— Мутти, прошу тебя. Уже и то нехорошо, что тебе пришлось сюда приехать, но Руди не разрешает мне ехать в Германию…
Ее мать перебила ее:
— У твоего мужа есть свои причины. Возможно, они справедливы. За политическим климатом нужно внимательно следить, а не относиться к нему легкомысленно, как делают многие. Германии нужен вождь, который восстановит ее национальную гордость. Мессия? Нет, это граничит с фанатизмом, а это взрывоопасно для израненной нации.
Я цеплялась за каждое ее слово. Какая захватывающая дама!
Marlene Dietrich with her mother and her husband Rudolf Sieber, Berlin
*10
Пока отец пытался перебороть волны боли, мать заказывала срочные звонки в Голливуд, Лондон, Париж и Нью-Йорк, разыскивая лучших в мире специалистов по «ужасной боли в спине». Тем временем отец пришел в себя, настолько, что смог позвонить управляющему отеля и попросил, чтобы прислали доктора.
Мать была в ярости!
— Ты хочешь какого-то гостиничного докторишку? Что такой может знать? Не будь отеля, у него не было бы и пациентов! Я добуду тебе величайшего специалиста! Он поймет, в чем дело! Не то что какой-то ничтожный идише доктор!
Она расхаживала по комнате, курила, ждала, пока ее соединят, тут в дверь нашего дворца осторожно постучали. Тами поспешила открыть дверь, и на пороге оказался маленький человечек, прямо из центрального отдела распределения ролей. Полосатые брюки, визитка, целлулоидный воротничок и манжеты, жемчужная галстучная булавка, гетры и пенсне на внушительном носу. Это было роскошно! Готовый персонаж для Пола Муни! Он подошел к предполагаемому герру Зиберу, скрипевшему зубами на диване, открыл свой черный чемоданчик, достал орудия своего ремесла — даже беглым взглядом не удостоив нашу «знаменитую кинозвезду». Он мне сразу же понравился. У меня была тяга к людям, не подпадающим под ее чары прямо сразу и автоматически. Мать вышла, чтобы в уединении своей комнаты дожидаться своих важных телефонных звонков, а наш венский профессор невозмутимо взялся за своего пациента.
*11
Когда мать сердилась, она никогда не впадала в ярость, никогда не употребляла силу. Выказывать недовольство подобным образом она считала плебейством. Ее любимым примером, подтверждающим это воззрение была Джоан Кроуфорд:
«Эта ужасная, вульгарная женщина с выпученными глазами бьет своих детей. Они все в синяках, а она все время говорит, что «они только что упали с велосипедов»! Ужасно! Все знают, что на самом деле происходит у нее дома, но что можно ожидать от человека ее класса — дешевая чечеточница! Правда, все эти дети (зачем она завела себе двоих, это тоже безумие), они все приемные, и никогда нельзя сказать, может быть, с ними что-нибудь и не в порядке».
Методы наказания моей матери были гораздо более утонченными, рассчитанными на пробуждение чувства стыда и, следовательно, на восстановление послушания. Отец научился ее технике и тоже использовал ее очень удачно. Правонарушитель просто переставал существовать. Крибле-крабле-бумс! Я была стерта из ее мира.
*12
Пока снимали «Красную императрицу», я почти не виделась со своими учителями. Мой скучающий охранник и главный садовник подрались: подстригая газон машиной, садовник наехал на спящего в траве охранника и срезал мыски с его только что купленных двухцветных ботинок. Горничную с сильным немецким акцентом застукали за примериванием чулочных поясов моей матери. Наш любвеобильный шофер, по слухам, сделал что-то «возмутительное» либо с прачкой, либо с подручным мясника. Розовый сад пожирали ненасытные гусеницы, а новая собака, по-моему, чау-чау, слопала кролика — их уже было шестьдесят — на завтрак! Иногда трудно было решить, где интереснее — дома или на студии!
*13
Эти иностранные голливудские землячества были забавны. Члены их, близкие друг другу своими «национальными» особенностями, сбивались в стайки, наподобие животных. Так им было легче в чужой стране. Британская колония, говорившая на одном языке с «аборигенами», была самой многочисленной и насчитывала в своих рядах наибольшее число звезд. Британцы подчеркивали свою уникальность тем, что завели по утрам питье английского чая, в который никогда не клали кубики льда. Они также ходили по улицам с туго свернутыми черными зонтиками, хотя здесь никогда не бывает дождя, носили твидовые костюмы, мягкие фетровые шляпы и старые галстуки — эмблемы знаменитых школ или каких-нибудь родов войск, — отнюдь не всегда приобретенные своими владельцами благодаря принадлежности к этим славным заведениям (но кто в Америке заметит разницу?), говорили с престижным южно-английским акцентом, причем даже уроженцы Манчестера (опять-таки, кто разбирается в таких тонкостях?), и много и серьезно играли в гольф, надев особые штаны.
Французы слыли знатоками мест, где можно купить нормальное вино и мягкие сыры; они носили береты, играли «обаятельных» и смотрели на Шарля Буайе, когда не знали, что делать дальше.
Германская группа имела самую крепкую структуру. В отличие от британцев, немцы не позволяли американскому простодушию разрушать классовые границы. Аристократы или те, кто был способен себя выдать за таковых, читали Гете, носили перчатки из свиной кожи и специализировались на исполнении ролей нацистов в сороковые годы. Иммигранты, в большинстве своем комики, пародисты, юмористы, сочинители популярной музыки и агенты, усвоили американский стиль в одежде и искали в магазинах бублики. Интеллигенция — писатели, поэты и режиссеры — ходили с тросточками с вкладной шпагой или с короткими стрижками, в зависимости от степени неуверенности в себе. Как всегда, венгры, австрийцы, чехи, поляки, болгары, румыны и югославы сбивались вместе под все тем же центрально-европейским знаменем и черпали силы в совместном поедании маринованной селедки, квашеной капусты и ливерной колбасы; они восхищались «Нибелунгами» или морщили от них нос; искали, где бы послушать аккордеон, попить настоящего кофе или легкого пива, и делились друг с другом своими немецкими газетами и учителями английского языка. По мере того, как они овладевали английским, и по мере роста потока беженцев они становились самой влиятельной группой творческой интеллигенции в киноиндустрии. И по праву — Билли Уайльдера нельзя было не принимать всерьез. Почти все они осознавали, что им повезло, и подали заявление на натурализацию. Они отказались от своего отечества по очевидным причинам, но в душе, тем не менее, лелеяли воспоминания о нем.
*14
Мне было десять лет, когда я наконец узнала, для чего на самом деле предназначается «Котекс». Я принимала ванну и почувствовала, что из меня идет кровь. Я испугалась, подумав, что во мне что-то разорвалось! Кто-то позвал маму, она примчалась, бледная, с трясущимися губами. Мне было сказано, чтобы я вылезла из ванны и вытерлась, что это ничего. Мама свернула салфетку в рулон, велела мне проложить ее между ног и сказала, что отныне у меня это будет раз в месяц, что это Природа и что я никогда ни под каким видом не должна подпускать к себе мужчину — после чего покинула ванную. Держать салфетку между ног было неудобно. Я доковыляла до комода, вытащила «боди» и надела его. По крайней мере, салфетка перестала съезжать. Я легла в постель и задумалась о «природе». […]
На следующее утро горничная велела мне не выходить из комнаты, пока Бриджес не привезет из аптеки «то, что мне нужно». Я ждала и гадала о том, что же мне нужно. Наконец пришла Тами и принесла розовый атласный гигиенический пояс. Она научила меня премудростям пользования им и сказала, что внутри меня Бог соорудил маленькую комнатку, в которой в один прекрасный день будет спать ребеночек в ожидании своего рождения. Что каждый месяц в комнатке наводится чистота и порядок для будущего жильца. Я слушала, затаив дыхание. Я никогда не задавалась вопросом, откуда берутся дети. Живя среди взрослых, которые знали и, естественно, не проявляли любопытства по этому поводу, я его тоже не проявляла. Тами обняла меня, всплакнула и сказала, что я должна гордиться тем, что я женщина. Спускаясь к завтраку, я несла себя, как хрустальную вазу. Я Женщина с Комнаткой! […]
Я должна была явиться в офис Трэвиса [на студию] после обеда. Сначала я доставила бульон Джо, потом заглянула в отдел причесок поздороваться с Нелли. Она обвила меня руками и спросила, как я себя чувствую. Я ответила: «Хорошо. А что?»
Парикмахерши, занятые, как всегда, завивкой и укладкой, остановились, чтобы бросить на меня «понимающий взгляд». Куда бы я ни пришла, везде люди прерывали свои занятия и обращали ко мне ласковые улыбки. Трэвис поприветствовал меня словами:
— Здравствуйте, маленькая леди! Самочувствие нормальное?
Моя мать, должно быть, выпустила пресс-релиз! Похоже, весь «Парамаунт» знает! Мне было неудобно. В тот же день, возвращаясь с очередного курьерского задания, я услышала, как мама говорит по телефону. Я остановилась за дверью гримерной и прислушалась.
— Ты не поверишь! У Ребенка сегодня начались месячные! В девять лет! Наверно, от калифорнийского климата! В жару девочки созревают быстрее. Возьми итальянок… а мексиканки и того хуже. Надо было оставить ее в Берлине, там холодно. Ну не ужасно ли? Я не спала всю ночь. Как моя мать вырастила двоих дочерей одна, я не представляю. Как она смогла? С девочками так трудно! — и она повесила трубку.
Почему трудно? Я не думаю, что со мной было трудно! Я послушно ложилась спать в указанное время, наоборот, не ложилась долго, если требовалось мое присутствие, съедала, как она настаивала, все, что было на тарелке, училась, исполняла поручения, помогала делать прически и никогда, никогда на своих двух языках никому не перечила. Мне вообще-то хотелось, чтобы мама хоть раз назвала правильно мой возраст. Еще долго после «важного события у Ребенка» рукавчики фонариком украшали мою одежду. Даже книги мои были проинспектированы, кое-какие конфискованы и заменены на прекрасно иллюстрированные издания сказок братьев Гримм.
*15
Больше шестидесяти лет я пыталась спрятаться от телефонных звонков моей матери — и не могла! Она доставала меня всюду! Если Дитрих требовала вас, вы были обречены! Ее личная «гомосексуальная мафия поклонников», опутавшая своими сетями весь земной шар, тут же поднималась по тревоге и пускалась в поиски. А так как в их функции входило еще и осведомительство, то врать Дитрих о своем местонахождении не имело смысла. Как-то мы с мужем сняли в Мадриде квартиру без телефона. О! Блаженство! Но тут стали приходить телеграммы — ровно каждый час, и это происходило до тех пор, пока моя мать не вспомнила об одном своем поклоннике в Барселоне и не позвонила ему. Он знал милейшего антиквара в Толедо, который только что вернулся с «божественного» уикэнда на роскошной вилле в Хаммамете, чей хозяин… На следующий день у нас был телефон! Моя мать торжествовала. В те времена в Испании люди ждали телефона годами. У них не было мамы Дитрих!
Мария Рива и МД
Мария Рива
Даже если вас не особенно интересует личность Марлен Дитрих, книга необыкновенно хороша описанием эпохи 30-х г.г. – атмосфера в Европе и в Голливуде; описанием нравов немцев и американцев того времени; человеческих отношений… Если вы хотя бы немного ориентируетесь в мире популярных фигур той эпохи, это существенно добавит интереса.
Книга написана дочерью Дитрих. Очень честно, максимально объективно для её статуса. В некоторых публикациях пишут, что книга полна любви и ненависти. Но в ней нет яда, чем грешит большинство мемуаров. У Дитрих очень умная, наблюдательная и рассудительная дочь. Она, кстати, до сих пор жива и ей 97 лет.
Книга охватывает период примерно с 1930г. по 1936г. – когда Мария жила неразлучно с матерью. Потом её отправили в частную школу с проживанием в Швейцарию. Немножко захватывает и этот период, плюс небольшие экскурсы в будущее.
Под катом много текста и фотографий
Марлен Дитрих, среди прочего, довольно уникальный случай счастливой судьбы в ужасную эпоху. Она жила в Берлине Веймарской республики, но не испытывала никакой нужды, потому что уже снималась и хорошо зарабатывала. Только наслаждалась плодами этой удивительной эпохи. В Америку она приехала в 1929г., но о Депрессии слышала что-то такое краем уха. Она жила в Голливуде, Голливудом, по голливудским правилам жизни. И зарабатывала гораздо больше, чем в Берлине. Жила в роскошных домах, предоставляемых ей студией. Их описание стоит отдельного пункта, но у меня и так многовато цитат.
Marlene Dietrich home
Marlene Dietrich, Beverly Hills decorated by Elsie de Wolfe early 1930s
В нацистской Германии она никогда не была. Уже в 1932г. её муж, проживающий в Европе и сбежавший в Париж, не разрешил ей въехать в Германию на каникулы. Встреча с родственниками была организована в Австрии. Она его слушалась и только благодаря Руди она не вляпалась в эту нацистскую историю. Чуть позже благодаря ему же она подалась на американское гражданство, ещё до войны. Оказалось, это было очень мудрое решение.
Словом, человек, который ничего специального не делал, никого не предавал и никак не изворачивался, смог проскочить весь этот ад.
У Дитрих были весьма своеобразные отношения с мужем. В 1923г., подвизаясь на разных эпизодических ролях, на одной из съёмок, Марлен познакомилась с ассистентом режиссёра Рудольфом Зибером и вышла за него замуж. В 1924г. родилась Мария, Рудольф был отлучен навсегда от тела. Они всю жизнь, до смерти Рудольфа, состояли официально в браке и поддерживали тесные отношения. Рудольф был её опорой, её конфидантом, её главным советчиком, отцом её дочери и ещё много кем. Она рассказывала ему все подробности всех своих многочисленных романов, пересылала и просто показывала (если он был рядом) письма любовников. Он жил в Европе, но наведывался к ней в Америку, она наезжала в Европу, а потом он переехал в Америку.
У неё было множество любовников и любовниц, нередко несколько одновременно. Она совершенно не страдала никакой жаждой секса, излишней эмоциональностью или чувственностью (скорее, наоборот). Дочь дипломатично называет это жаждой романтики. Но из описания некоторых её романов совершенно очевидно, что это жажда власти над кем-то. И потеря интереса, когда объект уже достаточно завоёван.
Руди жил с их подругой семьи, русской эмигранткой Тамарой Матул, Тами, как они все её называли. Тами всегда была рядом, везде его сопровождала и считалась членом семьи. Она донашивала наряды Дитрих, была служанкой для Руди, нянькой при Марии, с которой у них была взаимная глубокая привязанность. Марлен и Руди за много лет фактически уничтожили Тами. Психологическим насилием, унизительным отношением, а главное – её постоянно заставляли делать аборты. Ни Дитрих, ни её муж категорически не могли допустить рождение ребёнка у Тами. Всё должно быть внешне пристойно. Почему она постоянно беременела и никто не озаботился хоть каким-то предохранением – не совсем понятно. Но дело не в этом. Тами много лет жила в тяжелейшей депрессии, состояние её ухудшалось, потому что жизнь её лучше не становилась. Её вначале отправляли в санатории, но закончилось всё психиатрической клиникой.
Marlene with her husband Rudi Sieber and Tamara Matul in 1935or 1936
МД и Тами
Мария Рива, МД и Тами
Rudolf Sieber & Tamara Matul. Cap d'Antibes, 1933
Любовник Дитрих Fred Perry, МД, Тами и Руди
Марлен Дитрих была очень властной и эгоистичной дамой. Зацикленной на своей внешности, нарядах… какой-то немецкий перфекционизм, доходящий порой до абсурда. “Парамаунт” хотел иметь свою Грету Гарбо и Джозеф фон Штернберг доставил такую из Германии. Он лепил легенду из МД, но сам, в конце концов, сгорел в процессе. Она его выжгла.
МД и Джозеф фон Штернберг, Германия, 1930
Они же
Дитрих ненавидела Гарбо и всё время гналась за её тенью. Подбирая в пути даже брошенных Гарбо любовников и любовниц, живя порой в бывших домах Гарбо.
После “Голубого ангела”, первого снятого ещё в Германии фон Штернбергом фильма, особенно успешных фильмов у Дитрих не было. Было много провальных. Она, правда, не очень расстраивалась. Икона по имени Марлен Дитрих создавалась успешно и обрастала легендами. Многие фотообразы, какие-то эстетические трюки, манеры и другое – впервые были изобретены Дитрих или для Дитрих. И стали классикой, базой для будущих поколений режиссёров, фотографов, модельеров, дизайнеров...
Начиная эту книгу, я думала также почитать подробнее о романах Дитрих с Жаном Габеном и Ремарком. Но о них упоминается только вскользь, к сожалению. Мария уже не жила постоянно с матерью в тот период.
С Габеном был очень яркий роман, но этот человек был совершенно “из другой песочницы”. По голливудским вечеринкам не ходил, хотел семью и детей. В конце войны он сам прекратил эти отношения, хотя Дитрих уже обещала ему семью и детей.
Jean Gabin and Marlene Dietrich
Marlene Dietrich With Jean Gabin 1942 New York
Marlene Dietrich and Jean Gabin
О романе с Ремарком у меня был пост с их фотографиями. А также пост о письмах Ремарка к Дитрих, которые опубликовала та же Мария Рива, дочь Дитрих. Я их до конца не смогла дочитать, это что-то нереально приторное и очень разочаровывающее в самом Ремарке (лучше бы я этого не видела). Сейчас, после этой книги, картинка немного прояснилась. Во-первых, такие письма были вполне в духе эпохи, в романе опубликованы письма и других любовников. Во-вторых, Дитрих вполне очевидно была холоднее очень сентиментального и душевного Ремарка. Что, видимо, распаляло его. И он очень страдал от того, что в лучшем случае на свои опусы получал от неё телеграммы или отписки.
Дальше цитаты из самой книги.
-----------
*1
... она надела свою широкополую мужскую шляпу, поправила галстук, взяла меня за руку, и мы вышли на платформу. Нас поджидала немалая толпа джентльменов с большими квадратными камерами наготове, но, увидев меня, они в полном замешательстве повернули головы к фон Штернбергу. Он объяснил матери по-немецки, что дети считаются неподходящей компанией для загадочных звезд кино и что мне надо постоять в сторонке, за кадром.
— Да? Сначала меня обвиняют в разрушении семьи, а теперь мне не позволяют быть матерью? Это мой Ребенок. Она принадлежит мне. Никакая студия не может диктовать, что мне делать или не делать с моим собственным Ребенком. Она им не нужна? Тогда они не получат и меня!
И мы зашагали к темно-зеленой легковой машине, чья крылатая эмблема на капоте сверкала под солнцем. Фон Штернберг нагнал нас. Мать была в ярости и не переставая повторяла свою угрозу вернуться в Германию следующим же пароходом. Мне стало даже жаль этого маленького человечка. Он пытался втолковать ей, что и эту проблему тоже уладят, что «материнство» — абсолютно новый образ для голливудской звезды с романтическим амплуа. И что поэтому пресса так поступила. Но можно изменить отношение к этому — и у него уже есть одна идея, если только она ему доверяет.
*2
Наш важный американский режиссер собирался сделать мою фотографию! Сначала мне вымыли голову, и парикмахерша Нелли сделала мне прическу, потом появилось не платье, а мечта — из органди в цветочек с рукавами фонариком. Я забеспокоилась: мне казалось, у меня на фотографии будут слишком толстые руки, но решила довериться мистеру фон
Штернбергу, он должен был что-нибудь придумать. Моя мать облачилась в черный бархат с единственным украшением — скромным воротничком из венецианского кружева. Фон Штернберг сотворил свой первый портрет Вечной Мадонны: женщина, от которой исходит сияние, держит на коленях дивное дитя. Результат так очаровал мою мать, что она заказала несколько дюжин фотографий и разослала всем друзьям и знакомым. <…> Студийные боссы, поначалу противившиеся новому имиджу актрисы-матери, тоже остались довольны. Они сообразили, что им достался приз: теперь с именем Дитрих связывались не только «сексуальность», «загадка», «европейская утонченность» и непревзойденные ноги, но еще и «ореол Мадонны». Пусть МГМ кусают себе локти! Грете Гарбо не удастся второпях раздобыть себе ребёнка! Рекламный отдел получил распоряжение напечатать несколько тысяч почтовых открыток «Дитрих с Ребенком» — для утоления жажды поклонников.
К распоряжению прилагалась памятка: обрезать негативы, чтобы я получалась по пояс. Поскольку фон Штернберг снимал только наши лица, отделу реклам нечего было беспокоиться. Еще много лет на официальных портретах меня не снимали во весь рост. В случаях, когда это было абсолютно необходимо, меня снимали сверху, чтобы тело выходило покороче. Такое решение удовлетворяло как «Парамаунт», так и мою мать. Так я дольше оставалась «маленькой девочкой». Сохранились мои фотографии в десятилетнем возрасте, где мне никто не дал бы больше шести-семи. За одну ночь материнство стало голливудской модой даже для «роковых женщин», а ребенок — непременным аксессуаром. Агентства по усыновлению завалили заказы на «миловидных маленьких девочек». На мальчиков спроса не было. Моя мать торжествовала, фон Штернберг вздохнул с облегчением, довольный, что наконец-то угодил ей.
Реальный снимок и печатная версия:
*3
Но была и еще одна, гораздо более важная причина, по которой она отказалась позировать обнаженной. Ее груди. Хотя она утверждала, что принесла в жертву моей младенческой алчности безукоризненную пару алебастровых куполов, я-то давно знаю, что ни в каком таком разрушении неповинна. Груди Дитрих, как в старости, так и в молодости, были ужасны — отвислые, жидкие, дряблые. Бюстгальтеры и, главное, ее тайная «твердь» были важнейшими предметами в жизни всех нас, ибо она считала, что люди из ее ближайшего окружения должны разделять ее страдания — в частности это.
Дитрих покупала каждую модель, каждый фасон всех когда-либо изобретенных бюстгальтеров. Когда ей казалось, что она нашла подходящий, он немедленно заказывался дюжинами, лишь для того, чтобы кончить жизнь в сундуке после того, как оказывалось, что он все-таки не подходит. Прибыв в новый город или страну, мы первым делом отправлялись на поиски галантерейной лавки. Может быть, на сей раз нам удастся найти волшебный покрой, который смог бы превратить эти, по ее выражению, «отвратные» груди в дерзко торчащие юные желуди, о которых она так страстно мечтала. Каждая примерка доставляла ей смертную муку. Каждой блузке, каждому платью, каждому свитеру предназначался свой собственный тип лифчиков — их, чтобы не перепутать, мы всегда возили с собой в пакетах с пометками «для примерок». Для некоторых платьев с низким вырезом, когда никакими уловками не удавалось достичь должной высоты подъема, использовались широкие полосы клейкой ленты, которые стягивали и укладывали плоть в очертания молодой, эстетически безупречной женщины. Лишь много позже, когда родилась идея ее удивительного корсета — наиболее тщательно хранившегося секрета Легенды Дитрих, она смогла расслабиться и являться во всем своем великолепии — в том числе и «обнаженной» — когда хотела.
[как ей пришлись бы кстати силиконовые импланты!! Но увы]
*4
По мере того, как я росла, я копила в себе все самое важное, наблюдала, слушала, говорила только тогда, когда приходилось отвечать, и обычно лишь то, что хотели слышать взрослые. Мое обучение по части лицемерия было феноменальным. У моей матери был «идеальный» ребенок. Она этим очень гордилась и приписывала себе все заслуги за мои непогрешимые манеры, мою прекрасную осанку, посадку со скрещенными лодыжками и руками на коленях. Всегда послушная, готовая беспрекословно выполнять приказы, и в то же время живая и сообразительная девочка, демонстрирующая свое отличное воспитание, когда с ней говорили коллеги матери и другие важные персоны. Мое поведение за столом было безупречным — пять вилок и пять бокалов разных размеров меня не смущали, лишь надоедали и утомляли. Просто это означало долгую трапезу! Но нужно было, держа свою и так негнущуюся спину и вежливо улыбаясь, подождать, пока твоя прекрасная мать начнет есть, и только тогда выбрать подходящий прибор и взять первый кусочек мусса из утки с апельсином (mousse de Canard à l'orange).
Я всегда подозрительно отношусь к безукоризненно ведущим себя детям и к их самодовольным родителям. Я ищу: где-то за этим идеальным экстерьером, возможно, скрывается настоящий ребенок, умоляющий, чтобы ему дали вылезти наружу.
*5
В момент землетрясения она была в студии. […] Огромная площадка опустела в одну секунду. Мать, придерживая у пояса свою длинную юбку, побежала в гримерную, думая лишь о том, чтобы добраться до телефона и позвонить мне. Она неслась по раскачивающемуся под ней тротуару, уже почти добежала до двери, когда прямо перед ней выскочил Шевалье и, раскрыв ей объятья, прокричал: «Mon amour, по крайней мере мы можем умереть вместе!» Под этим «по крайней мере», как мать объясняла каждый раз, рассказывая эту историю, имелась в виду их неспособность заниматься любовью в силу импотенции Шевалье, но «умереть»? Это у них, «по крайней мере», могло получиться вполне.
МД и французский шансонье Морис Шевалье
*6
Блюда, заказанные отцом, выглядели столь же декоративно, как и все, что окружало нас. Только французы могут рисовать на вареных цыплячьих грудках картинки из желе и трюфелей. Здесь мне пришлось согласиться с матерью; и нет ничего, что сверкало бы ярче, чем хрусталь-Баккара и севрский фарфор на белой льняной скатерти, обшитой кружевами шантильи. Вся трапеза напоминала картину в Лувре, но, если бы кто-нибудь предложил мне гамбургер с кетчупом, я была бы в экстазе! Я действительно была ужасно неблагодарным ребенком, но ностальгия по дому проникает и во дворцы.
[Мария Рива выросла в Америке и считает её своим домом, любовь к Америке пронизывает всю книгу]
*7
Рояль был весь покрыт длинными нотными листами, заточенными карандашами и пепельницами. На низеньком столике поблизости, в ведерке, охлаждалось шампанское Тэттингер. Пройдут годы, прежде чем автор «На западном фронте без перемен» приучит ее к Дом Периньону от Моэ и Шандона, которое, как затем будет объявлено по миру, было шампанским Дитрих — всегда. Всему, что мать знала о винах (а легенда утверждает, что она была знатоком), ее научил Эрих Мария Ремарк, знаток истинный.
*8
… отец впадал в ярость по чисто внешним причинам, таким, как еда, вино и обслуживание: еще и поэтому мы ели то, что нам было приказано, и ограничивали наш список ресторанов. Как многие неудачники, он был тираном в тех вещах, в которых это ему сходило с рук. Я каким-то образом догадалась об этом уже в детстве. Рестораны служили ему подмостками, чтобы играть Нерона, а его знаменитая жена играла штамп христианина. С ней рядом он всегда выбирал публичное место для своих вспышек гнева в адрес тех людей, которые не могли ему нахамить в ответ. Служащие дрожали за свои места, заведения — за потерю покровительства Дитрих; Тами, я и Тедди просто боялись, и точка! Но Дитрих — и это одно из очень странных противоречий ее характера — искренне верила, что женщины не должны возражать своим мужчинам, что мужчины — верховные существа, чью власть следует смиренно терпеть.
*9
[встреча с родственниками МД на территории Австрии]
Надо мной сразу захлопотала тетя, и меня спокойно осмотрела мать матери. Я, в общем-то, не помнила их как людей, помнила лишь чувства, которые испытывала, когда была с ними. Они не изменились. Моя бабушка все еще заставляла меня думать, что меня собирается судить высший из всех судов страны — для моего же блага. Не то, чтобы «нехорошее» чувство, просто слегка неудобное. […] Мы пили чай и ели пирожные на голубом дрезденском фарфоре, на белой скатерти, покрывавшей стол на одной ноге. Отца не было. Чай разливала старшая из присутствующих дам. Мать сидела очень прямо, руки на коленях. Ее мать не спрашивала, с чем она предпочитает чай. Она налила в него сливок, насыпала сахару и протянула дочери чашку через стол.
— Спасибо, Мутти. Пожалуйста, Ребенку без сливок. — Мать ненавидела чай со сливками, а я любила. Может быть, она хочет, чтобы я с ней поменялась чашками? Я не понимала, как мне это сделать, когда ее мать сидит и смотрит, эта уж никогда не упустит… Я чуть не выронила свою хрупкую чашку. Внезапно, прямо как в комиксах, когда над головой Дэгвуда появляется лампочка — знак того, что у него появилась отличная идея, я так и села, ошеломленная, в своем кресле; я поняла, что моя мать, правившая над нами всеми одним поднятием бровей, боится этой дамы, которая вот сейчас разливает чай. Это как обнаружить, что твоего начальника тоже могут уволить. Это была сногсшибательная мысль. Бабушка заговорила голосом гувернантки:
— Лина [так называли Дитрих в родительском доме], это очаровательный отель. Но две ванные — вовсе не обязательно. Одной нам бы вполне хватило. Отдельная комната для мальчика — тоже излишняя роскошь.
— Мутти, прошу тебя. Уже и то нехорошо, что тебе пришлось сюда приехать, но Руди не разрешает мне ехать в Германию…
Ее мать перебила ее:
— У твоего мужа есть свои причины. Возможно, они справедливы. За политическим климатом нужно внимательно следить, а не относиться к нему легкомысленно, как делают многие. Германии нужен вождь, который восстановит ее национальную гордость. Мессия? Нет, это граничит с фанатизмом, а это взрывоопасно для израненной нации.
Я цеплялась за каждое ее слово. Какая захватывающая дама!
Marlene Dietrich with her mother and her husband Rudolf Sieber, Berlin
*10
Пока отец пытался перебороть волны боли, мать заказывала срочные звонки в Голливуд, Лондон, Париж и Нью-Йорк, разыскивая лучших в мире специалистов по «ужасной боли в спине». Тем временем отец пришел в себя, настолько, что смог позвонить управляющему отеля и попросил, чтобы прислали доктора.
Мать была в ярости!
— Ты хочешь какого-то гостиничного докторишку? Что такой может знать? Не будь отеля, у него не было бы и пациентов! Я добуду тебе величайшего специалиста! Он поймет, в чем дело! Не то что какой-то ничтожный идише доктор!
Она расхаживала по комнате, курила, ждала, пока ее соединят, тут в дверь нашего дворца осторожно постучали. Тами поспешила открыть дверь, и на пороге оказался маленький человечек, прямо из центрального отдела распределения ролей. Полосатые брюки, визитка, целлулоидный воротничок и манжеты, жемчужная галстучная булавка, гетры и пенсне на внушительном носу. Это было роскошно! Готовый персонаж для Пола Муни! Он подошел к предполагаемому герру Зиберу, скрипевшему зубами на диване, открыл свой черный чемоданчик, достал орудия своего ремесла — даже беглым взглядом не удостоив нашу «знаменитую кинозвезду». Он мне сразу же понравился. У меня была тяга к людям, не подпадающим под ее чары прямо сразу и автоматически. Мать вышла, чтобы в уединении своей комнаты дожидаться своих важных телефонных звонков, а наш венский профессор невозмутимо взялся за своего пациента.
*11
Когда мать сердилась, она никогда не впадала в ярость, никогда не употребляла силу. Выказывать недовольство подобным образом она считала плебейством. Ее любимым примером, подтверждающим это воззрение была Джоан Кроуфорд:
«Эта ужасная, вульгарная женщина с выпученными глазами бьет своих детей. Они все в синяках, а она все время говорит, что «они только что упали с велосипедов»! Ужасно! Все знают, что на самом деле происходит у нее дома, но что можно ожидать от человека ее класса — дешевая чечеточница! Правда, все эти дети (зачем она завела себе двоих, это тоже безумие), они все приемные, и никогда нельзя сказать, может быть, с ними что-нибудь и не в порядке».
Методы наказания моей матери были гораздо более утонченными, рассчитанными на пробуждение чувства стыда и, следовательно, на восстановление послушания. Отец научился ее технике и тоже использовал ее очень удачно. Правонарушитель просто переставал существовать. Крибле-крабле-бумс! Я была стерта из ее мира.
*12
Пока снимали «Красную императрицу», я почти не виделась со своими учителями. Мой скучающий охранник и главный садовник подрались: подстригая газон машиной, садовник наехал на спящего в траве охранника и срезал мыски с его только что купленных двухцветных ботинок. Горничную с сильным немецким акцентом застукали за примериванием чулочных поясов моей матери. Наш любвеобильный шофер, по слухам, сделал что-то «возмутительное» либо с прачкой, либо с подручным мясника. Розовый сад пожирали ненасытные гусеницы, а новая собака, по-моему, чау-чау, слопала кролика — их уже было шестьдесят — на завтрак! Иногда трудно было решить, где интереснее — дома или на студии!
*13
Эти иностранные голливудские землячества были забавны. Члены их, близкие друг другу своими «национальными» особенностями, сбивались в стайки, наподобие животных. Так им было легче в чужой стране. Британская колония, говорившая на одном языке с «аборигенами», была самой многочисленной и насчитывала в своих рядах наибольшее число звезд. Британцы подчеркивали свою уникальность тем, что завели по утрам питье английского чая, в который никогда не клали кубики льда. Они также ходили по улицам с туго свернутыми черными зонтиками, хотя здесь никогда не бывает дождя, носили твидовые костюмы, мягкие фетровые шляпы и старые галстуки — эмблемы знаменитых школ или каких-нибудь родов войск, — отнюдь не всегда приобретенные своими владельцами благодаря принадлежности к этим славным заведениям (но кто в Америке заметит разницу?), говорили с престижным южно-английским акцентом, причем даже уроженцы Манчестера (опять-таки, кто разбирается в таких тонкостях?), и много и серьезно играли в гольф, надев особые штаны.
Французы слыли знатоками мест, где можно купить нормальное вино и мягкие сыры; они носили береты, играли «обаятельных» и смотрели на Шарля Буайе, когда не знали, что делать дальше.
Германская группа имела самую крепкую структуру. В отличие от британцев, немцы не позволяли американскому простодушию разрушать классовые границы. Аристократы или те, кто был способен себя выдать за таковых, читали Гете, носили перчатки из свиной кожи и специализировались на исполнении ролей нацистов в сороковые годы. Иммигранты, в большинстве своем комики, пародисты, юмористы, сочинители популярной музыки и агенты, усвоили американский стиль в одежде и искали в магазинах бублики. Интеллигенция — писатели, поэты и режиссеры — ходили с тросточками с вкладной шпагой или с короткими стрижками, в зависимости от степени неуверенности в себе. Как всегда, венгры, австрийцы, чехи, поляки, болгары, румыны и югославы сбивались вместе под все тем же центрально-европейским знаменем и черпали силы в совместном поедании маринованной селедки, квашеной капусты и ливерной колбасы; они восхищались «Нибелунгами» или морщили от них нос; искали, где бы послушать аккордеон, попить настоящего кофе или легкого пива, и делились друг с другом своими немецкими газетами и учителями английского языка. По мере того, как они овладевали английским, и по мере роста потока беженцев они становились самой влиятельной группой творческой интеллигенции в киноиндустрии. И по праву — Билли Уайльдера нельзя было не принимать всерьез. Почти все они осознавали, что им повезло, и подали заявление на натурализацию. Они отказались от своего отечества по очевидным причинам, но в душе, тем не менее, лелеяли воспоминания о нем.
*14
Мне было десять лет, когда я наконец узнала, для чего на самом деле предназначается «Котекс». Я принимала ванну и почувствовала, что из меня идет кровь. Я испугалась, подумав, что во мне что-то разорвалось! Кто-то позвал маму, она примчалась, бледная, с трясущимися губами. Мне было сказано, чтобы я вылезла из ванны и вытерлась, что это ничего. Мама свернула салфетку в рулон, велела мне проложить ее между ног и сказала, что отныне у меня это будет раз в месяц, что это Природа и что я никогда ни под каким видом не должна подпускать к себе мужчину — после чего покинула ванную. Держать салфетку между ног было неудобно. Я доковыляла до комода, вытащила «боди» и надела его. По крайней мере, салфетка перестала съезжать. Я легла в постель и задумалась о «природе». […]
На следующее утро горничная велела мне не выходить из комнаты, пока Бриджес не привезет из аптеки «то, что мне нужно». Я ждала и гадала о том, что же мне нужно. Наконец пришла Тами и принесла розовый атласный гигиенический пояс. Она научила меня премудростям пользования им и сказала, что внутри меня Бог соорудил маленькую комнатку, в которой в один прекрасный день будет спать ребеночек в ожидании своего рождения. Что каждый месяц в комнатке наводится чистота и порядок для будущего жильца. Я слушала, затаив дыхание. Я никогда не задавалась вопросом, откуда берутся дети. Живя среди взрослых, которые знали и, естественно, не проявляли любопытства по этому поводу, я его тоже не проявляла. Тами обняла меня, всплакнула и сказала, что я должна гордиться тем, что я женщина. Спускаясь к завтраку, я несла себя, как хрустальную вазу. Я Женщина с Комнаткой! […]
Я должна была явиться в офис Трэвиса [на студию] после обеда. Сначала я доставила бульон Джо, потом заглянула в отдел причесок поздороваться с Нелли. Она обвила меня руками и спросила, как я себя чувствую. Я ответила: «Хорошо. А что?»
Парикмахерши, занятые, как всегда, завивкой и укладкой, остановились, чтобы бросить на меня «понимающий взгляд». Куда бы я ни пришла, везде люди прерывали свои занятия и обращали ко мне ласковые улыбки. Трэвис поприветствовал меня словами:
— Здравствуйте, маленькая леди! Самочувствие нормальное?
Моя мать, должно быть, выпустила пресс-релиз! Похоже, весь «Парамаунт» знает! Мне было неудобно. В тот же день, возвращаясь с очередного курьерского задания, я услышала, как мама говорит по телефону. Я остановилась за дверью гримерной и прислушалась.
— Ты не поверишь! У Ребенка сегодня начались месячные! В девять лет! Наверно, от калифорнийского климата! В жару девочки созревают быстрее. Возьми итальянок… а мексиканки и того хуже. Надо было оставить ее в Берлине, там холодно. Ну не ужасно ли? Я не спала всю ночь. Как моя мать вырастила двоих дочерей одна, я не представляю. Как она смогла? С девочками так трудно! — и она повесила трубку.
Почему трудно? Я не думаю, что со мной было трудно! Я послушно ложилась спать в указанное время, наоборот, не ложилась долго, если требовалось мое присутствие, съедала, как она настаивала, все, что было на тарелке, училась, исполняла поручения, помогала делать прически и никогда, никогда на своих двух языках никому не перечила. Мне вообще-то хотелось, чтобы мама хоть раз назвала правильно мой возраст. Еще долго после «важного события у Ребенка» рукавчики фонариком украшали мою одежду. Даже книги мои были проинспектированы, кое-какие конфискованы и заменены на прекрасно иллюстрированные издания сказок братьев Гримм.
*15
Больше шестидесяти лет я пыталась спрятаться от телефонных звонков моей матери — и не могла! Она доставала меня всюду! Если Дитрих требовала вас, вы были обречены! Ее личная «гомосексуальная мафия поклонников», опутавшая своими сетями весь земной шар, тут же поднималась по тревоге и пускалась в поиски. А так как в их функции входило еще и осведомительство, то врать Дитрих о своем местонахождении не имело смысла. Как-то мы с мужем сняли в Мадриде квартиру без телефона. О! Блаженство! Но тут стали приходить телеграммы — ровно каждый час, и это происходило до тех пор, пока моя мать не вспомнила об одном своем поклоннике в Барселоне и не позвонила ему. Он знал милейшего антиквара в Толедо, который только что вернулся с «божественного» уикэнда на роскошной вилле в Хаммамете, чей хозяин… На следующий день у нас был телефон! Моя мать торжествовала. В те времена в Испании люди ждали телефона годами. У них не было мамы Дитрих!
Мария Рива и МД
Мария Рива
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2022-07-23 06:07 pm (UTC)(poor little rich grill!)
мне обе они, гарбо и дитрих, никогда не казались красавицами. м/б/. из-за кошмарной моды на брови-ниточки, но лица у них совершенно без выражения, куча заметной косметики и вульгарныые позы и одежда — роскошь для парикмахерш.
ещё одна такая — татьяна яковлева, почти-невеста маяковского, её дочь тоже написала довольно жестокий мемуар:
Francine du Plessix Gray, Them : a memoir of parents
[краткий отчёт: https://creakypavillion.wordpress.com/2011/12/31/book-reader11/]
no subject
Date: 2022-07-23 06:41 pm (UTC)До приезда в Голливуд Дитрих была очень хороша - живое, улыбчивое, артистичное лицо, нормальный вес (а не истощённость). Я ставила кусочек из проб к "Голубому ангелу" недавно. Она там великолепна, хотя тоже нельзя назвать писаной красавицей.
Я бы не сказала, что мемуар Марии особенно жестокий. Может, я такие цитаты выбрала - то, что меня особенно впечатлило. Но в целом книга не производит впечатления жесткости, мстительности.
Она подчёркивает и сильные, хорошие стороны личности её матери, старается быть объективной. Но Дитрих совсем не была ангелом, поэтому книга действительно - смесь разных чувств. И она считается самой правдивой книгой о Дитрих. Раскрыты большинство её секретов и легенд, тщательно нагромождаемых в течение многих лет. Но уже после её смерти. Всё же не без уважения к ней.
no subject
Date: 2022-07-23 07:17 pm (UTC)по-моему (наверное, если специально заняться, можно найти примеры) декоративность голливуда 30х очень гейская, от интерьеров до мюзиклов как жанра.
в 20х ешё такой искусственности не было: у Пикфорд в 20е была 1000 амплуа, в 30е суперстар — только женщины-вамп. аристократизм их- — только в кавычках. позы и интонации — двойная нарочитость: женщина, играющая драг-квин.
потом такие же были Gloria Swanson, Bette Davis, Joan Crawford.
а почитайкнижку франсин дюплесси, там это всё тоже есть — любовь и разочарование, и трезвый взгляд
no subject
Date: 2022-07-23 08:34 pm (UTC)И кто на кого больше повлиял, уже трудно точно сказать, наверное.
Андрогинность была очень в моде и это был конёк Дитрих. Собственно, она виртуозно делала из всех своих недостатков достоинства.
Спасибо, я посмотрю!)
no subject
Date: 2022-07-23 09:22 pm (UTC)no subject
Date: 2022-07-23 10:03 pm (UTC)Мне кажется, тебе должно понравиться.)
no subject
Date: 2022-07-24 06:22 pm (UTC)no subject
Date: 2022-07-24 06:31 pm (UTC)Особенно эти русско-эмигрантские, первой волны.
Но мемуары вообще такой жанр, который грешит этим делом.
no subject
Date: 2022-07-24 06:24 pm (UTC)no subject
Date: 2022-07-24 06:39 pm (UTC)Да и вырастила - громковато сказано.
Но меня это место тоже несколько шокировало. Может быть, и не стоило вдаваться уж так в физиологию. Хотя, возможно, что именно этим Дитрих близких и задолбала. И у дочки не было детской, нормальной жизни. В самом обычном понимании.
no subject
Date: 2022-07-24 07:33 pm (UTC)В смысле? Я просмотрела ещё раз. Не очень поняла. И вообще я ненавижу когда про родителей так.
no subject
Date: 2022-07-24 07:53 pm (UTC)Ну вот эту клейкую ленту на грудь клеила дочь. Все детали тела и функционирования организма обсуждались с 8-10-летним ребёнком. В свете тела как актёрского инструмента.
Как рисовались брови, как утягивалась грудь, способы похудения - в те времена голод и слабительное, и так далее. Дочь была самой близкой служанкой при ней, т.е. наиболее близко допущеннойк телу. Она во всём этом участвовала и с ней всё обсуждалось. И выполняла всю работу горничной при госпоже, включая складывание платьев, присутствие в ванной...
Даже если она девочка, она - ребёнок прежде всего.
И если не говорить об обслуживании тела, присылаемых тонн цветов, телеграмм, украшений, работе на студии... то ещё у этого ребёнка никогда не было общения со сверстниками. Совсем. Только мать, её окружение, слуги, телохранители и весь Парамаунт.
В школу в нужное время её не отдали. Она нужна была матери для обслуживания и помощи на студии (ребёнок!). Были периодически какие-то частные учителя, которые толком ничему не учили, и которых задвигали, когда шли интенсивные съёмки.
Её отдали в интернат уже в подростковом возрасте и там она как-то еле училась. Но была довольна жизнью, кстати.
А отдали, потому что она уже была слишком большой девочкой и этим выдавала возраст матери. И она уже слишком много понимала - мешала вести бурную личную жизнь. Не активно мешала, а просто была нежелательным свидетелем.
no subject
Date: 2022-07-24 08:03 pm (UTC)Судя по тому, что она пишет, во взрослые годы ей пришлось проделать немалую психологическую работу над собой. Чтоб понять, кем была для неё мать, почему она себя так вела, почему некоторые посторонние люди любили её просто так, а у матери нужно было заслуживать и т.д. А главное - как-то привести себя в норму, жить со всем этим багажом, растить своих детей...
И, как она пишет, перестать чувствовать вину за то, что у неё не такие ноги, как у матери, и каждый встречный-поперечный норовил выяснить, какие же у неё ноги. И ясно, что это только вершина айсберга.
no subject
Date: 2022-07-25 05:54 am (UTC)no subject
Date: 2022-07-25 01:23 pm (UTC)Но это получился скорее всё же пиар Дитрих. Мария Рива известна только тем, что она была дочерью, и тем, что писала о матери. Никакую отдельную карьеру на этом она не строила.
Кроме того, в книге действительно хорошо передана атмосфера эпохи. Далеко не всё там об отношениях с матерью. Это очень интересное свидетельство из первых рук.
Я, кстати, вчера обнаружила в читалке второй том! Обалдеть, такого ещё со мной не было.))
Короче, история продолжается.
no subject
Date: 2022-07-25 06:07 pm (UTC)Давай, читай, я посмотрю в твоем пересказе :)