О признаниях
Mar. 26th, 2021 03:19 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
gali_sЯ читаю Юрия Трифонова, по наводке Маши ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
sumka_mumi_mamy Я о нём знаю давно, но как-то до чтения не доходило. Я вообще литературу советского периода знаю урывками и пробелов хватает.
Прочла "Дом на набережной" и сейчас читаю "Исчезновение". Сюжеты разные, но близки, герои почти те же, всё написано по автобиографическим материалам. От "Дома на набережной" осталось ощущение незаконченности и недосказанности. Там как будто подводят к основной сюжетной линии, но она так и не появляется. В "Исчезновении" много до боли знакомых моментов - из жизни моего папы, о которых я наслышана. Папа младше Трифонова на десяток лет, но это одно поколение и похожее детство/юность детей репрессированных.
Я, наверное, позже ещё напишу. Пока только цитата.
<< С начальником цеха Игорь за все дни разговаривал дважды: первый раз, когда пришел оформляться, второй раз, когда Авдейчик забежал мимолетно в цех и спросил что-то насчет матриц. Волочильщики – черная кость, парии «заготовки». Вызывать волочильщика к начальнику цеха так же нелепо, как вызывать грузчицу Пашку или Урюка. Но зачем-то зовут! Внезапная тревога охватывает Игоря. Одно-единственное объяснение понятно ему: что-нибудь с анкетой, раскрыли, узнали. Кадровик Оганов не захотел разговаривать сам, велел Авдейчику. Могут сразу уволить. Могут еще хуже: за сокрытие факта с целью, чтоб проникнуть на оборонный объект... Странное равнодушие подступает вместо тревоги. Он идет, не торопясь, по мосткам второго этажа, хлопает ладонью по железному поручню, размышляет спокойно: «А что особенного? Написал правильно. Умер в таком-то году. Мне же ответили официально: умер от воспаления легких. Мать работает в Казахстане по своей специальности. Она зоотехник. Работает зоотехником в совхозе. Что особенного? Ни с кем он не советовался, ни с тетей Диной, ни с Мариной – решил сам. Хватит, советовался однажды. В Ташкенте весной, когда окончил школу, ребят набирали в военное спецучилище – и его тоже, хотя он младше других, ему шестнадцать. Училище готовило каких-то хитрых радистов, анкета на три листа. Первая в жизни. Бабушка сказала: „Пиши, как есть. Всегда надо писать и говорить правду, тогда ничего не страшно“. Не приняли. Бабушка сказала: „Со своей точки зрения они правы“. В августе приехал вербовщик вербовать подростков и молодежь на московские заводы. Тоже была анкета, но краткая, на один лист. Он не написал ничего. От бабушки пришлось скрыть. Она допытывалась: „Ты написал правду, я надеюсь?“ В том листке и вопроса такого не было, так что можно сказать, он написал правду. И поехал. И еще: глубинным, тайным, каким-то даже чужим и оттого, наверное, истинным умом понимал, что та правда, которую требовалось написать, не была правдой. И обман, значит, не был настоящим обманом. Был всего-навсего обманом обмана. Это никому пока не известно, и, может быть, еще долго не будет известно, и ему самому известно не окончательно, но он чуял, что правда тут не простая, какая-то двойная, секретная.[...]
Тете Дине все же удается постепенно вытянуть из Игоря историю с лозунгом: как его вызвал Авдейчик, как Игорь удивился, но не показал вида, как он корпел после работы три часа, сделал все, что нужно, натянул полотнище, отбил веревкой, натертой мелом, линии, разграфил, разметил, написал очень красиво и вдруг, когда кончил, когда поставил уже восклицательный знак, обнаружил, черт бы его взял, что пропущены две буквы в слове «штурмовиков». Получилось так: «Увеличивайте выпуск продукции для производства истребителей, штурмиков, бомбардировщиков!» Вот гадость-то. И почему так вышло? Ведь Игорь так старался [...]
Пока он в панике ломал голову, пришел Авдейчик, бегло посмотрел, похвалил и велел немедленно вешать. Игорь ничего ему не сказал. Так и висит со «штурмиками». Пока никто не заметил, правда, Игорь сразу ушел домой. Есть большие, знаменитые штурмы – например, штурм Измаила или штурм Перекопа, и есть маленькие, скромные штурмики. Интересно, что ему скажут завтра? А если ничего не скажут – признаться ли самому или пускай висит?
Начинается дискуссия. Все возбуждены, забыли про сон и торопятся высказать свою точку зрения на внезапно возникшую коварную проблему. Игорь тоже взволновался, и сонливость его исчезла, так же, впрочем, как и чувство вспученности; неплохо бы еще рубануть супу с хлебом. Беда в том, что, как ни говорите, тут есть политическая подоплека. Могут быть неприятности. Бабушка Вера считает, что надо завтра утром во всем признаться и лозунг переделать. Зачем же играть с огнем? Чистосердечное признание. (Все бабушки стоят горой за признание. Можно подумать, что они уже признались во всем, что натворили за долгую жизнь.) Тетя Дина нервно стискивает ладони.>>
------------------------------------------------
Папа с детства мечтал поступить в мореходку, ну такие мечты тогда были у мальчиков. Школу окончил с медалью, физические данные были вполне подходящими. В анкете честно признался, что родители репрессированы. Получил отказ и, кажется, даже какое-то разъяснение причин в духе политической ненадёжности.
Подался в московский институт стали и сплавов, в анкете ни слова о том, что родители репрессированы, не упомянул. На тот момент он даже не знал дату смерти деда, да и о том, что его нет в живых, точно не было известно. Папу приняли, он отучился и получил диплом, но все 5 лет ждал, что его поймают на этом обмане.
sumka_mumi_mamy Я о нём знаю давно, но как-то до чтения не доходило. Я вообще литературу советского периода знаю урывками и пробелов хватает.Прочла "Дом на набережной" и сейчас читаю "Исчезновение". Сюжеты разные, но близки, герои почти те же, всё написано по автобиографическим материалам. От "Дома на набережной" осталось ощущение незаконченности и недосказанности. Там как будто подводят к основной сюжетной линии, но она так и не появляется. В "Исчезновении" много до боли знакомых моментов - из жизни моего папы, о которых я наслышана. Папа младше Трифонова на десяток лет, но это одно поколение и похожее детство/юность детей репрессированных.
Я, наверное, позже ещё напишу. Пока только цитата.
<< С начальником цеха Игорь за все дни разговаривал дважды: первый раз, когда пришел оформляться, второй раз, когда Авдейчик забежал мимолетно в цех и спросил что-то насчет матриц. Волочильщики – черная кость, парии «заготовки». Вызывать волочильщика к начальнику цеха так же нелепо, как вызывать грузчицу Пашку или Урюка. Но зачем-то зовут! Внезапная тревога охватывает Игоря. Одно-единственное объяснение понятно ему: что-нибудь с анкетой, раскрыли, узнали. Кадровик Оганов не захотел разговаривать сам, велел Авдейчику. Могут сразу уволить. Могут еще хуже: за сокрытие факта с целью, чтоб проникнуть на оборонный объект... Странное равнодушие подступает вместо тревоги. Он идет, не торопясь, по мосткам второго этажа, хлопает ладонью по железному поручню, размышляет спокойно: «А что особенного? Написал правильно. Умер в таком-то году. Мне же ответили официально: умер от воспаления легких. Мать работает в Казахстане по своей специальности. Она зоотехник. Работает зоотехником в совхозе. Что особенного? Ни с кем он не советовался, ни с тетей Диной, ни с Мариной – решил сам. Хватит, советовался однажды. В Ташкенте весной, когда окончил школу, ребят набирали в военное спецучилище – и его тоже, хотя он младше других, ему шестнадцать. Училище готовило каких-то хитрых радистов, анкета на три листа. Первая в жизни. Бабушка сказала: „Пиши, как есть. Всегда надо писать и говорить правду, тогда ничего не страшно“. Не приняли. Бабушка сказала: „Со своей точки зрения они правы“. В августе приехал вербовщик вербовать подростков и молодежь на московские заводы. Тоже была анкета, но краткая, на один лист. Он не написал ничего. От бабушки пришлось скрыть. Она допытывалась: „Ты написал правду, я надеюсь?“ В том листке и вопроса такого не было, так что можно сказать, он написал правду. И поехал. И еще: глубинным, тайным, каким-то даже чужим и оттого, наверное, истинным умом понимал, что та правда, которую требовалось написать, не была правдой. И обман, значит, не был настоящим обманом. Был всего-навсего обманом обмана. Это никому пока не известно, и, может быть, еще долго не будет известно, и ему самому известно не окончательно, но он чуял, что правда тут не простая, какая-то двойная, секретная.[...]
Тете Дине все же удается постепенно вытянуть из Игоря историю с лозунгом: как его вызвал Авдейчик, как Игорь удивился, но не показал вида, как он корпел после работы три часа, сделал все, что нужно, натянул полотнище, отбил веревкой, натертой мелом, линии, разграфил, разметил, написал очень красиво и вдруг, когда кончил, когда поставил уже восклицательный знак, обнаружил, черт бы его взял, что пропущены две буквы в слове «штурмовиков». Получилось так: «Увеличивайте выпуск продукции для производства истребителей, штурмиков, бомбардировщиков!» Вот гадость-то. И почему так вышло? Ведь Игорь так старался [...]
Пока он в панике ломал голову, пришел Авдейчик, бегло посмотрел, похвалил и велел немедленно вешать. Игорь ничего ему не сказал. Так и висит со «штурмиками». Пока никто не заметил, правда, Игорь сразу ушел домой. Есть большие, знаменитые штурмы – например, штурм Измаила или штурм Перекопа, и есть маленькие, скромные штурмики. Интересно, что ему скажут завтра? А если ничего не скажут – признаться ли самому или пускай висит?
Начинается дискуссия. Все возбуждены, забыли про сон и торопятся высказать свою точку зрения на внезапно возникшую коварную проблему. Игорь тоже взволновался, и сонливость его исчезла, так же, впрочем, как и чувство вспученности; неплохо бы еще рубануть супу с хлебом. Беда в том, что, как ни говорите, тут есть политическая подоплека. Могут быть неприятности. Бабушка Вера считает, что надо завтра утром во всем признаться и лозунг переделать. Зачем же играть с огнем? Чистосердечное признание. (Все бабушки стоят горой за признание. Можно подумать, что они уже признались во всем, что натворили за долгую жизнь.) Тетя Дина нервно стискивает ладони.>>
------------------------------------------------
Папа с детства мечтал поступить в мореходку, ну такие мечты тогда были у мальчиков. Школу окончил с медалью, физические данные были вполне подходящими. В анкете честно признался, что родители репрессированы. Получил отказ и, кажется, даже какое-то разъяснение причин в духе политической ненадёжности.
Подался в московский институт стали и сплавов, в анкете ни слова о том, что родители репрессированы, не упомянул. На тот момент он даже не знал дату смерти деда, да и о том, что его нет в живых, точно не было известно. Папу приняли, он отучился и получил диплом, но все 5 лет ждал, что его поймают на этом обмане.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-03-27 12:29 am (UTC)После этой цитаты вспомнила, как мой папа написал в анкете "Национальность моя, моих родителей, жены и брата -- евреи".
no subject
Date: 2021-03-27 01:16 am (UTC)Папа любил Трифонова и его книги были у нас дома. Я только не добралась.
Эпоху неудобной национальности папа тоже застал. Когда его при назначении на довольно высокую должность, предупредили: смотри, не разведи тут жидовское гнездо.:/
Сейчас многие говорят, что тогда никакого антисемитизма не было. В основном те, кто сам не еврей. Их не касалось, значит, и не было. Это из тех, кто тогда жил. Более юных любителей союза не учитываем.